Как нам демилитаризировать ФСИН

23.02.2013

Как нам демилитаризировать ФСИН

11 декабря в ФСИН должны были пройти слушания. О том, как нам реформировать ФСИН. Но в поcледний момент слушания отменили. Без объяснения причин.

Планировал выступить. Но чтобы не занимать много времени, хотел передать руководству ФСИН и представителям Минюста России свои письма, написанные еще когда я сидел.

Эти письма я отправлял через спецчасть колоний и адвокатов, которые периодически приезжали ко мне. Ответов так и не дождался.

Письма ничуть не устарели, решил повторно передать их адресату. Может что и пригодится. Вот самое перовое письмо, отправленное в июне 2010-го.
Министру юстиции России Александру Коновалову
от осужденного Ирека Муртазина
Гражданин министр!

Приношу извинения за обращение «гражданин министр», звучащее несколько гротескно – пошловато, словно вынырнувшее из времен ГУЛАГа или выпорхнувшее из низкопробного ТВ-сериала «про зону». Но как щепетильно–законопослушный осужденный я обязан неукоснительно соблюдать «Правила внутреннего распорядка в исправительных учреждениях» (или ПВР, как их принято называть в тюрьмах и колониях). Утверждены эти самые ПВР ещё Вашим предшественником, приказом № 205 от 3 ноября 2005 года. А в них, в пункте 16, русским по белому записано, что к работникам исправительных учреждений «и другим лицам» осужденные обязаны обращаться «на Вы, называя «гражданин… и далее по званию либо занимаемой должности».

Пишет Вам, гражданин министр, человек, которого 26 ноября 2009 года вычеркнули из числа людей и внесли в список из 864 тысяч лиц (на 1 января 2010 года), составляющих так называемый «спецконтингент». Спецконтингент исправительных учреждений и следственных изоляторов. Ни в одном (!) нормативно-правовом акте, регламентирующем деятельность исправительной системы, от Уголовно-исполнительного кодекса России до ведомственных приказов и инструкций министерства юстиции РФ и ФСИН РФ мне не удалось обнаружить слов «человек» или «люди». Во всех этих документах речь идёт исключительно о «лицах» и «спецконтингенте».



26 ноября 2009 года Кировский районный суд Казани назвал меня преступником. 209-страничный приговор, зачитывавшийся четыре дня, можно было сформулировать намного короче: население (а особенно население Татарстана) обожает, если не сказать, что боготворит, власть. А прочитав мою книгу «Минтимер Шаймиев: последний президент Татарстана», перестаёт и обожать, и боготворить эту самую власть. Начинает презирать и ненавидеть. Более того, в сознании неразумного населения вызревает вера в существование тотальной коррупции, чиновничьего беспредела, бюрократического произвола и прочих фантасмагорических явлений, не имеющих никакого отношения к Татарстану.
Само собой, что автор крамольной книги заслуживает самого сурового наказания по одному из ответвлений ст.282 УК РФ «за разжигание социальной розни по отношению к социальной группе представители власти». Прокурор потребовал супостату 3 года колонии общего режима. Но суд проявил гуманность и снисхождение, ограничившись 1 годом и 9 месяцами колонии-поселения. Да и книгу «забыли» включить в список экстремистских. Так что сейчас экземпляры книги спокойно «ходят по рукам», продолжая «разжигать социальную рознь».

Когда на мои запястьях защелкнулись наручники, я мог бы воскликнуть, подобно Флорестану, герою Бетховенской оперы «Фиделио»: «Правду я дерзнул поведать, цепи – вот награда мне!». Но я не стал ничего кричать. Не стал переживать. Сокрушаться несправедливости. И даже запретил себе воспринимать неволю, как наказание. Едва оказавшись в одиночной камере следственного изолятора, сказал себе: «Муртазин, восприми неволю как… творческую командировку по изучению быта и нравов системы исполнения наказания».

Так и сделал. Не устаю повторять, что это не мне дали 1 год и 9 месяцев, то ИМ – исправительной системе – дали 1 год и 9 месяцев. А моё дело наблюдать, запоминать, фиксировать в памяти увиденное и услышанное. Что я и делаю.
И сегодня, гражданин министр, когда с начала моего заточения прошло уже больше полугода, некоторыми своими наблюдениями и вытекающими из них предложениями готов поделиться.

Начну с самого начала. С момента взятия под стражу. Как я уже говорил, произошло это 26 ноября 2009 года, в день окончания оглашения приговора. Это притом, что осужденные к отбыванию наказания в колониях–поселениях в исправительное учреждение должны добираться самоконвоем. Самостоятельно то-есть. Правда часть 4 ст.75 УИК РФ оставляет лазейку. «Колонист» может быть взят под стражу в зале суда. Если, находясь под следствием, нарушал меру пресечения, если уклонялся от следствия или суда и если у него нет постоянного места жительства в России. Ни под один из этих критериев я не попадал. Более того, в ходе судебного процесса, который длился четыре месяца, суд трижды выносил постановления о перерывах и предоставлении мне возможности выехать в Москву для участия в заседаниях Верховного Суда России (к слову, во время одной из поездок мне удалось убедить судей в неправомерности принятия постановления правительства Татарстана о запрете проведения публичных акций протеста в радиусе 250 метров от зданий судов. И Верховный Суд России 11 ноября 2009 года отменил постановление правительства Татарстана, как не соответствующее российскому законодательству). Так вот, после каждой поездки в Москву, я возвращался в Казань и в строго назначенное время приходил в Кировский районный суд.

Несмотря на такую щепетильную законопослушность, меня взяли под стражу в зале суда. Поскольку обвинительный приговор не был для меня неожиданностью, уже 26 ноября, буквально через несколько минут после оглашения судебного вердикта, была подана кассационная жалоба. Но её рассмотрения мне пришлось дожидаться 51 день. И дожидаться в тюремном изоляторе. В условиях тюремного произвола. А если бы Верховный Суд Татарстана «набрался смелости» и отменил приговор? Получилось бы, что я напрасно томился в казематах? Вариант не такой уж и утопичный. Если учесть, что 23 дня меня продержали в одиночной камере. За это время неоднократно приходили «серьезные люди с серьезными намерениями», предлагая признать вину, раскаяться… В обмен на свободу. Мол, Верховный Суд Татарстана отыграет, заменит реальный срок на символический штраф. Но мы не договорились. Позволить себе слабость я не мог.
Позже, уже после этапирования в колонию–поселение, выявил интересную закономерность. Если человека приговаривают к отбыванию наказания в колонии–поселении и не берут под стражу в зале суда, предписывая прибыть к месту отбывания наказания самостоятельно, его кассационная жалоба рассматривается в течение двух-трёх недель. Не больше.

Мансур И., приговоренный к 3 годам колонии–поселения и самоконвою к месту отбывания наказания по ст. 158 ч. 2 УК РФ (кража) получил кассационное определение через 3 дня после подачи жалобы.
Айрат А. (1,5 года колонии–поселения по ст. 112 УК РФ, умышленное причинение вреда здоровью) дожидался кассационного рассмотрения своего дела 10 дней.
Фаниль З. (3 года колонии–поселения по ст. 228 УК РФ, незаконное приобретение наркотических средств) всего 12 дней надеялся на чудо, оставаясь на свободе.
А вот Михаил П., получивший 3 года колонии–поселения по ст. 159 ч. 1 (мошенничество), умудрившись купить телефонную трубку, расплатившись 5-тысячной купюрой с неброской надписью «Банк приколов», приобретённой в сувенирной лавке, дожидался рассмотрения своей кассационной жалобы 42 дня. За это время его этапировали из Зеленодольска в Казань, из Казани в Чистополь (в прошлом знаменитую на весь СССР тюрьму, в которой сидел Натан Шаранский и погиб после политической голодовки Александр Марченко), из Чистополи – обратно в Казань.
Николай Б., взятый под стражу в зале суда после оглашения приговора – 1.5 года колонии–поселения по ст. 264 ч. 2 УК РФ (нарушение ПДД, повлекшее смерть человека), 38 дней ждал заседания суда кассационной инстанции.

Все эти вроде бы частные истории позволяют сделать далеко не частный вывод: если «лицо» ждёт рассмотрения своей кассационной жалобы в тюремных застенках, суд, как правило, не торопится, откладывая окончательное судебное решение чуть ли не до самого последнего дня (30 суток с момента поступления дела в суд кассационной инстанции). А нередко и превышая сроки, предусмотренные уголовно-процессуальным кодексом. А если после вердикта суда первой инстанции человек остается на свободе, то кассационная инстанция стремится как можно быстрее расставить все точки над «и». Чтобы свобода не затянулась?

Гражданин министр! У Вас же есть право законодательной инициативы, может, похлопочете, внесёте в Госдуму законопроект о крохотной поправке в УПК? Поправочке, сокращающей сроки рассмотрения жалоб лиц, находящихся под стражей, до 10 рабочих дней, например. Речь не только о кассационных жалобах. Но и о других обращениях арестантов в суд.

К примеру, российское законодательство предоставляет «лицам, содержащимся в следственных изоляторах и исправительных учреждениях» право обжаловать действия администраций тюрем и колоний. Но эта норма УИК РФ практически не действует. Сам испытал! Когда попытался обжаловать постановление начальника ФБУ КП-17 о водворении меня в штрафной изолятор. Эксперимент завершился тем, что не оставил никаких сомнений: право обращаться в суд для арестантов – не более чем декларация. Реализовать это право самому арестанту неимоверно трудно, практически невозможно. Впрочем, гражданин министр, это тема отдельного, более обстоятельного письма. Обязательно расскажу как-нибудь о том, как я судился в Мамадышском районном суде Татарстана с администрацией колонии–поселения, в которой сейчас нахожусь.

Пока же хочу поведать Вам, гражданин министр, о тюремном произволе. Нет, не о том произволе, о котором писано–переписано. Не о пытках и откровенном беспределе. Не о садистах-надзирателях, испытывающих чувства, близкие к оргазму, при виде мучений других людей. О подобном я только наслышан. Самому же столкнуться с этим не довелось. Возможно потому, что за несколько дней до моего ареста в одном из казанских изоляторов скончался подследственный Зимин. Бедолага так и не дождался медицинской помощи, хотя, как сообщала тюремная почта, больше недели валялся в камере, обливаясь температурным потом и харкая кровью. Смерть Зимина массмедиа не заметили (потому, как не узнали о ней), но УФСИН Татарстана ждал московской проверки и лез из кожи вон, чтобы «соблюсти приличия».

В тюрьму, конечно, лучше вообще не попадать. Даже молодым и здоровым тюремные застенки не прибавляют здоровья. А больным и немолодым тюремная жизнь может показаться адом на земле. Даже если администрация будет прикладывать усилия для неукоснительного соблюдения всех законов, подзаконных актов и ведомственных инструкций.

До ареста у меня не было никаких проблем со зрением, но трех недель, проведённых в одиночной камере с тусклым освещением и ограниченностью пространства, оказалось более чем достаточно, чтобы подсадить зрение. На первом же свидании с женой пришлось попросить очки. А к этапированию в колонию–поселение острота зрения снизилась ещё на единицу, пришлось заказывать новые очки.

Первые же декабрьские морозы в сочетании с тюремными сквозняками принесли и первую простуду. Болезнь перенеслась легко, без обращений к тюремным медикам. А вот январские морозы подкосили надолго. К тому времени меня уже перевели в общую камеру, в которой было чудовищно холодно. Спать приходилось в одежде. Полтора месяца тюрьмы здоровья не прибавили, и с элементарной простудой пришлось повозиться больше недели.

Самым ужасным во время этой болезни оказались обыски. Когда каждый день по несколько часов приходилось сидеть на карачках в тюремном коридоре. Но произвол этот и произволом-то назвать нельзя. Потому как он вполне легитимный, основанный на ведомственных инструкциях. Администрация СИЗО имеет полное право проводить обыски камер и досмотр арестантов. На официальном языке это называется «поисковые мероприятия», на неофициальном – шмоны. Правда, ни в одном нормативном документе не указано как часто могут проводиться эти изуверские «мероприятия». А раз нет ограничений, значит можно шмонать хоть каждый день, хоть по несколько раз на дню, хоть ежечасно.
Так вот, после 23 суток одиночки меня перевели в общую камеру. А еще через три дня в камере прошел первый шмон. На следующий день – второй, потом – третий, четвертый, пятый. И так 19 дней подряд.

Происходят шмоны так. Все арестанты забирают свои личные вещи и выходят в коридор. Камера переворачивается вверх дном. После чего досматриваются личные вещи. Пока идет обыск, арестанты сидят на карачках. При этом надзиратели – в бушлатах, арестанты – налегке, без верхней одежды. Но даже то, что на тебе - нередко приходилось снимать. Наиболее дотошные надзиратели не ограничивались прозвоном металлоискателя, заглядывали и в рот, и в… задний проход. И всё это, повторяюсь, в продуваемом сквозняками коридоре.

С пятого шмона начал дерзить. Потому как в тот день с обыском пришли во время обеда. Когда мы только-только расселись за столом и, пожелав друг другу приятно аппетита, приступили к трапезе, заскрежетал замок, заскрипел, залязгал засов и дверь камеры распахнулась. В камеру вошли семь надзирателей.

- С вещами на выход! – скомандовал один из них.
- Уважаемый, нельзя ли прийти минут через 10, дайте спокойно пообедать!
- Разговорчики! Бери вещи, выходи!
- Успею, - как можно спокойное говорю я, поймав себя на мысли, что на меня накатилось желание швырнуть тарелку с едва теплым тюремным рассольником в лицо надзирателя. – Чего вы ищите-то? Вчера искали, позавчера, сегодня… - собираюсь нарочито медленно. – Друг другу не доверяете? Если вчера был обыск и ничего не нашли, а сегодня в камере вдруг обнаружена «запрещенка», значит, кто-то из ваших пронес. Оборотень! Так искали бы оборотней среди своих.
- Много говоришь, Муртазин. Выходи быстрее.
- А ты мне рот не затыкай – грубо перехожу на «ты».
- Ты чего тыкаешь?
- А ты чего? Я с тобой водку не пил и не собираюсь…

Десятый по счеты шмон пришелся на 31 декабря. Несмотря на то, что до Нового года оставались считанные часы, «мероприятие» не отменили. А мы уже успели привыкнуть к тому, что надзиратели врываются в камеру не для того, чтобы найти что-то запрещенное, а исключительно ради того, чтобы перевернуть всё с ног на голову.

Предновогодний шмон начался с недоумения надзирателей:
- Почему шконка так стоит?
Шконка – это двухъярусная кровать. Она действительно стояла так, как его поставили во время обыска накануне – перпендикулярно стене, а не вдоль неё. Наводя в камере порядок после обыска, не стал возвращать шконку на свое «законное» место.
- Так вы вчера выдвинули. И забыли задвинуть.
- Поставь шконку на место.
- Зачем? Чтобы вы снова её выдвинули?
- Ирек, не борзей. Верни шконку на место, - миролюбиво убеждает один из надзирателей.
- И не подумаю. Я её так не ставил. Вам надо, Вы и возвращайте шконку на место. А мне и так сойдёт.
Шмоны продолжались. Продолжал и я подначивать надзирателей:
- Чего ищите-то?
- Запрещёнку.
- Лучше бы совесть поискали. Только не здесь. Здесь вы её не оставляли. Абсолютно точно.
- Борзеешь?
- Констатирую факт.

Через 19 дней шмоны прекратились. Администрация тюрьмы, похоже, поняла, что мы – обитатели камеры № 303 – уже привыкли к ежедневным «поисковым мероприятиям», воспринимаем обыски абсолютно спокойно, без раздражения, встречая надзирателей улыбками и шутками: "Что-то вы сегодня припозднились. Мы уже волноваться начали, не захворали ли…"   Или: "Что-то вы рано сегодня. Соскучились по нашей камере? Мы тоже соскучились. Вы же нам как родные…"

Из девятнадцатидневного шмон-марафона сделал один очень серьезный вывод. Во время обысков самыми усердными оказались именно те сотрудники, кто за забором тюрьмы живет ниже травы, тише воды.

Это не голословное утверждение. Так уж получилось, что как в том бородатом анекдоте «раньше я жил напротив тюрьмы, теперь живу напротив своего дома». Мой дом в Кировском районе Казани расположен метрах в 300 от тюрьмы, в которой мне довелось провести чуть больше 2 месяцев. С удивлением обнаружил, что многих сотрудников тюрьмы я видел и раньше. Кого-то на автобусной остановке, кого-то в магазине, а кто-то и вовсе живет в соседнем дворе. Всех этих людей, лица которых запомнились, за пределами я никогда не видел в форме. Уже будучи в тюрьме, разговорился с одним из надзирателей, живущим в соседнем от моего доме.

- Частенько видел Вас на воле, но никогда не видел в форме…
- Неужели я похож на идиота? Ещё и в выходные одевать ментовскую форму?
- Речь не только про выходные. На работу-то, наверное, в форме ходите?
- Здесь переодеваюсь! – пресёк моё любопытство надзиратель и закрыл моё наддверное окошко, через которое мы разговаривали.

И тут меня осенило: человек стесняется своей работы, испытывая комплекс неполноценности. Оказываясь за пределами тюрьмы, он опасается, что окружающие могут узнать, что он работает в тюрьме. Опасается не физической расправы, нет, а презрительных взглядов и насмешливых пересудов за спиной. А оказавшись на рабочем месте, что называется, отрывается за свои комплексы, испытывая уже другое чувство, чувство собственного превосходства над теми, кого он охраняет и чью жизнь способен превратить в ад. И чем сильнее комплекс неполноценности за воротами тюрьмы, тем радостнее и всеохватнее чувство превосходства над арестантами. Тем с большим наслаждением он выполняет свои должностные обязанности. И не обязанности тоже. Нередко выходя за рамки своих полномочий.

Гражданин министр! Это ужасно! Двенадцать лет прошло с того времени, как тюрьмы и колонии передали под юрисдикцию министерства юстиции, а немало сотрудников, которые до сих пор продолжают позиционировать себя, как часть милицейской системы, считают себя «ментами». Чего уж говорить о населении? Или о «спецконтингенте» исправительных учреждений? В том же блатном шансоне, чутко реагирующем на перемены, происходящие на «зонах», не нашло никакого отражения изменения ведомственной принадлежности тюрем и колоний.

Не в этом ли, гражданин министр, главная причина того, что реформирование исправительной системы идёт со скрипом, можно сказать, что совсем не идёт? Да и в ФСИН, складывается впечатление, всё делает для того, чтобы ФСИН и воспринимался, и оставался осколком МВД. Одно назначение на целый ряд руководящих должностей ФСИН милицейских генералов и полковников чего стоит. Да и сама структура ФСИН – это калька со структур МВД.

Недавно по образу и подобию МВД и ФСИН создала управление собственной безопасности. Зачем? Чтобы у руководителей территориальных управлений ФСИН появилась личная «опричнина»? Как у министра МВД Татарстана? Говорю так, потому как лично знаю многих офицеров УСБ Татарстанского МВД. А когда знакомился с материалами своего уголовного дела, с удивлением обнаружил, что большинство следственных действий проводили именно офицеры УСБ. И обыски (в моей квартире и квартире моих родителей). И выемки документов в Москве, Вологде, Чебоксарах… И допросы моих коллег по работе на РТР (Москва), телекомпании «ТВ-7» (Вологда), ГТРК «Татарстан» (Казань). Какое отношение имело моё уголовное дело к собственной безопасности МВД Татарстана? Разве что обиженный на меня Минтимер Шаймиев – гарант личной безопасности руководства республиканского МВД?

Не превратится ли УСБ ФСИН России в структуру, обеспечивающую спокойствие и личную безопасность ФСИНовского генералитета? Или главная задача этой структуры – нагнать страху на сотрудников тюрем и колоний? Какой-то кратковременный эффект от этого, конечно, будет, но очень скоро всё вернётся на круги своя. Потому что сотрудников исправительных учреждений от произвола будет удерживать страх быть уличенным. А не система, не оставляющая возможности для отклонения от норм законов и ведомственных инструкций.

Убеждён, что люди в погонах создать такую систему не способны. Потому что у людей, проносивших погоны 10-15 лет, полностью милитаризуется сознание. Они становятся похожими на того прапорщика, который искренне удивляется, общаясь со своими гражданскими одноклассниками: "Если вы такие умные, почему вы строем не ходите"?

Сознание людей в погонах не способно к переменам, оно очень консервативно в силу своей милитаризованности (сам закончил военно-командное училище, девять лет носил погоны, дослужился до капитана, так что прошу воспринимать не как критику, а скорей как самокритику). Весь уклад жизни людей в погонах подчинён двум основным принципа. Первый – неформальный – наиболее лаконично сформирован в суворовском «Тяжело в учении – легко в бою». Второй – официальный – впечатывается в сознание с текстом присяги «С достоинством и честно преодолевать тяготы и лишения…».

Люди с милитаризованным сознанием, шествуя по иерархическим ступенькам -  лейтенант - капитан – майор – полковник – генерал  - в какой-то момент перестают осознавать, что жизнь намного многограннее, что мир делится не только на тех кто в погонах и на тех, кто не в погонах. В той же исправительной системе они перестаю понимать, что колония или тюрьма – это и не армия, и не милиция. Что муштра не имеет ничего общего с перевоспитанием, с принципами, заложенными в уголовно-исполнительном кодексе. Исправление осужденных – это кропотливая работа, которую не видно в краткосрочной перспективе. А вот «преодоление тягот и лишений», зачастую созданных искусственно (реализуя принцип «Тяжело в учении – легко в бою») видно здесь и сейчас.

Гражданин министр, Вы, как человек не один год проживший в Санкт-Петербурге, наверное, знаете, что во времена правления императора Александра I две главные российские тюрьмы и крепости возглавляли люди в погонах. Петропавловскую крепость возглавлял генерал Сукин, а Шлиссельбургскую – генерал Плутов. Сколько воды утекло с тех пор в Нева–реке, а тюрьмами и колониями по всей России продолжают руководить сукины и плутовы. Может быть, попробуете в качестве эксперимента назначить начальниками двух самых скандально-известных тюрем – Бутырки и Матросской тишины – людей гражданских, не обременённых опытом ношения погон? Конечно, желательно с юридическим образованием, но это совсем не обязательно.

Если эксперимент окажется удачным, можно будет пойти дальше, и уже по всей России демилитаризировать тюрьмы и колонии, назначив руководить ими гражданских лиц, одновременно сняв погоны со всех сотрудников исправительных учреждений. За исключением тех, кто осуществляет охрану внешнего периметра тюрем и колоний и осуществляет конвоирование.

А тем, кто останется в погонах, надо срочно поменять форму одежды. С милицейской на какую-нибудь другую. Как это сделала служба судебных приставов (никому в голову не придёт назвать приставов «ментами»). Тогда и реформирование исправительной системы, уверен, сдвинется с мёртвой точки.

На этом заканчиваю своё письмо.

Если не возражаете, буду регулярно писать Вам, рассказывать о своём колониальном житие-бытие, отчитываться о своей творческой командировке в исправительную систему.

С уважением и надеждой на понимание Ирек Муртазин,
осужденный, содержащийся в ФБУ КП-17.
Село Дигитли, Мамадышский район, Татарстан.


← Назад к списку новостей


Как нам демилитаризировать ФСИН